Последние сутки. Ровно двадцать четыре часа, а потом — свобода. Свобода от воя сирен, от запаха дезинфекции и крови, от тяжести чужой боли на своих плечах. Марк застегивал свою поношенную куртку с эмблемой «Скорая», и каждый щелчок молнии отдавался в тишине гаража глухим, окончательным звуком.
Его сменщик, новичок по имени Кирилл, уже ждал у машины, слишком бодрый, слишком открытый. В его глазах еще горел тот огонек, который у Марка потух года два назад, превратившись в холодный, уставший уголек.
«Поехали», — только и сказал Марк, открывая водительскую дверь.
Смена началась, как всегда, — чередой вызовов. ДТП на кольцевой, где Марк механически, почти не глядя, накладывал жгут, его пальцы помнили каждое движение. Кирилл азартно помогал, задавая вопросы. Марк отвечал односложно, голос его был плоским, лишенным интонаций. Он показывал, где в аптечке лежат редко используемые препараты, как быстрее проложить путь через вечные пробки, куда не стоит смотреть, чтобы не запомнить.
Была бабушка с давлением, была девушка с панической атакой, был мужчина, просто одинокий, симулировавший боли в сердце, чтобы с кем-то поговорить. Марк видел их всех насквозь. Он стал диагностом не только болезней, но и человеческого одиночества, отчаяния, мелкого жульничества. И эта способность выжала его досуха.
Между вызовами, в редкие минуты затишья на парковке у круглосуточного магазина, Кирилл пытался заговорить.
— Как выдерживаете? — спросил он, разминая затекшую шею.
Марк, глядя в темное окно на моросящий дождь, пожал плечами.
— Не выдерживаешь. Просто работаешь. Пока не поймешь, что пора уходить.
Он не стал рассказывать про бессонные ночи, когда отзвуки сирен звенели в ушах. Про то, как перестал различать лица пациентов — они слились в один безликий поток страдания. Про то, что дома он уже ничего не чувствовал — ни радости, ни злости, только тяжелую, каменную усталость.
Последний вызов поступил под утро. Кодировка «СУ-51» — попытка суицида. Марк, обычно позволявший Кириллу идти первым, на этот раз резко вышел из машины сам. Подъезд, лифт с граффити, дверь нараспашку. В квартире — молодой парень, бледный, с пустым взглядом и перевязанной, неумело замотанной тряпкой рукой. И тишина. Громкая, давящая тишина отчаяния.
И тут что-то в Марке дрогнуло. Не сочувствие — его запасы иссякли. Скорее, последняя, агонизирующая вспышка профессионального долга. Он не стал просто обрабатывать рану. Он присел на корточки, оказавшись на одном уровне с парнем, и, глядя ему прямо в глаза, своим надтреснутым, хриплым от недосыпа голосом сказал:
— Видишь этого человека? — кивнул на Кирилла, который готовил аппарат. — Завтра он приедет один. И ему будет так же тяжело, как мне сейчас. И как тебе. Не делай ему сложнее.
Это были не слова утешения. Это была голая, неприкрытая правда, переданная как эстафетная палочка — от того, кто больше не может, тому, кто только начинает. Парень поднял на него глаза, и в этой тишине что-то щелкнуло.
На обратном пути в гараж уже светало. Кирилл молчал, переваривая увиденное. Марк чувствовал пустоту, но теперь это была не та выжженная пустота усталости, а скорее… тишина после долгого шума. Он выполнил свою работу. До конца.
В гараже он снял куртку с эмблемой, аккуратно сложил ее на пассажирское сиденье машины, которую больше не поведет.
— Всё, — сказал он Кириллу. — Теперь твоя очередь.
Он вышел на улицу, где занимался холодный рассвет. Не оглядываясь. Просто шагнул в свой первый свободный день, неся с собой лишь тяжесть последней, честно отданной смены.
